На сайте Рыбаков фонд, занимающегося благотворительностью, опубликовано интервью руководителя Добровольческого движения Даниловцы Юрия Белановского


Почему слово «добровольно» в России часто сопровождается ироничным «принудительно»? Можно ли вылечить душевный кризис волонтерством? Нужно ли говорить с больными о Боге? Честные ответы на эти вопросы дает руководитель движения «Даниловцы», волонтер с 20-летним стажем Юрий Белановский.

Как вы пришли к волонтерству? Когда у вас «щелкнуло» – все, мне нужно этим заняться?

Моя волонтерская деятельность началась в 1990-х с работы при Даниловском монастыре, в центре по работе с молодежью. У меня было желание прийти к детям и чем-то поделиться с ними. В какой-то момент я понял, что хочу оказывать социальную помощь, не связанную с религией, и учредил с близкими по духу людьми движение «Даниловцы». Это движение изначально было для всех, и нам, конечно, важно, что большинство из нас – верующие, но церковной атрибутикой мы не обладаем.

То есть для вас не важна воцерковленность ваших волонтеров?

Мы не проповедники. Это важный момент, хотя мы и выросли из Даниловского монастыря, и я сам помимо инженерного имею богословское образование. Но мы не занимаемся тем, что называется духовной, миссионерской работой. У нас есть одна волонтерская группа, где это правило не действует: это группа, ведущая переписку с заключенными. Подавляющее число их писем  это в основном просьбы прислать им сигарет или заварку, но есть и те, в которых человек ищет духовной поддержки. Вот им мы помогаем найти ответы, даже ведем некоторую проповедь, потому что наши корреспонденты с того конца – люди взрослые, самостоятельные и могут сами принимать решение о религии. Но, когда речь идет о детях, тем более о детях в беде, это не действует.

А если, скажем, ребенок или его родители сами начнут вести разговоры о вере?

Тогда волонтер ответит. Наши волонтеры – люди со своим взглядом, пониманием жизни, и они могут говорить обо всем, что посчитают нужным.

У ваших волонтеров высокая степень свободы?

Да, безусловно, даже скажу – почти неконтролируемая. У нас нет никаких механизмов регулирования, потому что мы хотим, чтобы к детям приходили свободные люди, прошедшие, конечно, строгий отбор.

Как можно стать «даниловцем»?

Сначала нужно наш сайт найти в интернете. Затем потребуется прийти на собеседование, где мы рассказываем человеку о своих правилах, о себе. Но последнее решение о том, взять нового участника или нет, остается за координатором группы, и он может отказать без объяснения причины.

Не боитесь ли вы таким отказом обидеть человека и погубить в нем желание заниматься волонтерством?

Это выбор из двух зол. Плохо, если человек обидится, но для нас безопасность детей – на первом месте. В нашей организации еще не самые жесткие условия. Например, часто в группах бывает какой-то один особенный волонтер. Все договорили делать на занятии с детьми аппликацию с рыбками, а он хочет плести бисер. Пожалуйста, пусть плетет, не принуждаем! Он сидит в сторонке и плетет, но обязательно найдется ребенок, который тоже не хочет делать рыбок, а хочет заняться бисером. Для нас очень важно помочь волонтеру найти себя самого. Вот у нас была женщина из очень крупной компании, которая занимает там серьезную должность. И она гуляла с детьми-колясочниками и после одной из таких прогулок сказала мне: «Спасибо, что даете возможность быть самой собой».

Часто можно слышать, что волонтерами становятся от душевной травмы, собственного внутреннего кризиса. Это действительно так? Может ли волонтерство вылечить самого волонтера или помогать другим может лишь тот человек, у которого самого все в порядке?

Мы не выясняем мотивацию своих участников. А зачем раздевать догола человека? Но по своему опыту собеседований скажу, что я слово «кризис» ни разу не слышал. Наверное, такие есть, но мне представляется, что основной мотив – это мечта о добре. Человек становится волонтером не потому, что хочет что-то компенсировать, а потому, что хочет делать добро. А наша роль как организации – помочь ему в этом.

Вы сказали, что волонтером стали еще в 1990-е. Как изменилось волонтерское движение в России с тех времен? Оно стало более организованным, структурированным? Сколько россиян, по вашим данным, задействовано в волонтерской деятельности?

Очень сильно изменилось. Это связано, по моему мнению, с тремя событиями. Первое – Олимпиада в Сочи, которая сделала термин «волонтер» общеупотребительным, понятным для каждого. Второе – трагедия в Крымске, куда приезжали помогать люди со всей страны. Это показало обществу, что один в поле – воин, что даже маленьких сил достаточно для поддержки. А третье – это появление фонда «Подари жизнь», который взломал лед общественного недоверия к благотворительности, сделал ее прозрачной и понятной. Теперь любой может перевести деньги на счет фонда и проверить, куда эти деньги пошли. А благотворительностью занимаются очень немногие: например, в Москве активных волонтеров всего 50 тыс.

Но почему на Западе в волонтерство вовлечено больше людей, существует больше организаций? Они там что, добрее и отзывчивее?

Конечно, нет. Просто в нашем обществе нет доверия к волонтерству. Для нашего общества еще памятен советский опыт благотворительности, добровольно-принудительный, который и сейчас сохранился в регионах, то есть согнать на мероприятие студентов, бюджетников, заставить работать из-под палки. А на Западе такой принудиловки никогда не было, поэтому у них и другое отношение к волонтерству.

Так что тормозит развитие волонтерского движения в России?

Безумная формализация и цинизм со стороны госорганов. Очень часто для них волонтеры – это ресурс. Если для нас волонтеры – это партнеры, то для них волонтеры – инструменты. Вот недавний пример. На одном из заседаний я говорил о важности создания механизмов работы между волонтерскими организациями и больницами силами госорганов и одна представительница этих структур сказала: «Но это вам надо. Вы и создавайте!» Когда общество поймет, что волонтерство нужно всем, тогда и произойдет его развитие.