К чему надо быть готовым волонтёру, который идёт ко взрослым с особенностями развития

«Во многих группах «Даниловцев» есть правило или настойчивая рекомендация: не давать свои личные контакты никому из подопечных, — говорит Алёна Апарина. — У меня нет такого правила. Я всегда говорю: «Хочешь кому-то дать свой телефон? Попробуй. Знаешь, как тебе весело будет в первый же праздник?». И вот, помню, волонтер дал свой номер кому-то, наступает праздник, я спрашиваю: «Ну, как, понравилось?» — «Нет! Мне человек 150 написали!». Да, потому что твой телефон ровно за одну минуту расходится по всему интернату.

У меня самой есть несколько номеров подопечных девушек, которые мне необходимы, чтобы скоординировать движение со стороны именно ребят. Но в праздник мой телефон практически красного цвета, потому что примерно половина интерната мне посылает открытки, фотографии, пожелания, голосовые сообщения, кружочки, и потом я ищу из этого потока что-то нужное. И вроде бы, хочется ответить, люди-то хорошего хотят, да и просто о себе напомнить, но сколько я могу 150 людям отвечать на гифки, открытки и сообщения? Нет, если я лягу на диван, может быть, и отвечу в течение дня на все. Но на каждый мой ответ придёт ещё ответ. Поэтому я не отвечаю никому, но при личной встрече потом обязательно говорю: «Спасибо большое».

Алёна Апарина — координатор волонтёров в социальном доме «Чертаново» (ранее – ПНИ №30). Это — один из самых больших социальных домов Москвы: там проживает 900 с лишним человек. Большая часть этих людей переведены сюда в 18 лет из детских домов. Но очень много ребят здесь живут с самого-самого детства, потому что когда-то тут был детский интернат, и только потом он стал социальным домом. И есть те, кто попал сюда из семьи в силу домашних обстоятельств.

У Алены две группы: по средам и по воскресеньям. В среду волонтеры навещают людей в отделении милосердия, где находятся люди, которые не могут самостоятельно передвигаться. А по воскресеньям группа у соматических отделений, у тех, кто может сам прийти к волонтерам, провести с ними время, а потом пойти провожать их на КПП.

— Потребности у этих людей ровно те же, что и у нас, — говорит Алена. — А нам всем, мне кажется, одного не хватает: любви, принятия, уважения, чтобы к тебе относились, как к равному, а не сирому и убогому. Эти люди хотят ощущать, что в них видят человеческое достоинство, а не диагноз, не те обстоятельства, которые их привели сюда. Вот почему я сама посещаю такие учреждения. Мне неважно, какие тут у людей диагнозы. Я никогда их не узнаю. Как говорится, нет здоровых, есть недообследованные. Тут еще вопрос, какой у меня будет диагноз, если психиатр со мной пообщается.

И позиция «мы умные, здоровые пришли к инвалидам их развлекать» — она разрушающая. Получается, я пришла причинять добро или закрывать какие-то свои гештальты. Но тогда мне не будут интересны эти люди. И, скорее всего, эта история закончится через несколько посещений, если прийти с такой позиции. А я – именно за долговременную дружбу на равных.

Волонтеров у нас две команды. Среда – день прогулок, но тут всё зависит от погоды. Это — главный координатор наших действий, потому что, если холодно и пошёл сильный снег или дождь, мы не можем с людьми выйти на улицу, и тогда проводим какие-то занятия в помещении. Но в среду это сделать гораздо сложнее, потому что людям из отделения милосердия не очень хочется заниматься в четырех стенах. Им хочется выйти на улицу, погулять, и всё-таки, это так интересно, когда идёт дождь, снег, когда дует ветер, и ты это всё ощущаешь. Это бесподобно. Мы в тут гуляли, и пошел снег хлопьями большими-большими. И все ладони выставляют, и мы вместе с ними, кто ртом ловит, кто старается, чтобы на лицо эти снежинки попали. Ну, это же чудо, когда у человека есть возможность просто поймать снежинку. Не надо ничего придумывать, не надо изобретать, не надо прочитать 28 книг для того, чтобы найти какую-то игру и всех занять. Вот снежинка летит, дождинка, листок, цветок. Люди, которые проводят свою жизнь на коляске и в кровати, очень это ценят.

Другое дело – воскресенье. Это – день веселый. Там можно придумать вообще всё, что угодно. Летом я стараюсь выходить на улицу, а ребята не очень это любят, потому что они и сами могут выйти. У нас подобралась группа, не очень гуляющая, и им это не сильно нравится, но всё равно мы выходим в тёплое время года. А в холодное — делаем всё, что угодно от рисования до чаепития и дискотеки. Проводим мастер-классы, устраиваем концерты. Иногда я просто спрашиваю: «Так, скажите, что бы вы хотели?». А для человека в подобном учреждении выбор — это очень-очень сложно. И когда ты приходишь и спрашиваешь: «А что бы ты хотел сделать?», тут начинается прямо паника. «Что значит — я хотел? Непонятно, что от меня хотят…». В любом социальном учреждении, где проживает много людей, выбор как таковой делается очень сложно, потому что один говорит: «Я буду рисовать», и все дружно подхватывают, вроде как они все вместе.

Но у нас те, кто хочет рисовать, рисует, остальные, допустим, пошли танцевать. Я всегда за танцевать, поэтому, в конечном итоге, танцуют все. Но опять же, здесь тоже есть возможность выбора, человек может заняться тем, что ему нравится, и для него найдется волонтер, который с ним будет заниматься. В нашей комнате есть три больших стола. Девчонки любят делать браслеты, у них есть бусинки, пёрышки, ещё что-то. Они все собираются за одним столом. А мальчишкам интересно поиграть в настольные игры, они за другим. Очень часто ребята делают открытки для персонала, они всё время просят: «Давайте сделаем открытку для Марии Викторовны, для Ольги Ивановны». И вот они садятся делать открытки, а потом начинается перемещение между столами. И я всегда во всем участвую, но всё вижу. То есть, даже занимаясь конкретной деятельностью, всё равно обзор идёт на всю комнату, на всё помещение, на все столы.

Бывает, что на эти воскресные встречи приходит человек до тридцати. Но мне, конечно, хочется больше. Разгуляться негде. Королевство маловато! Комната достаточно большая, поэтому мы и 60 человек там неплохо размещали, и чуть больше, но это уже не очень удобно. А волонтеров приходит по-разному. В среду – от 4 до 11 человек, и это гораздо больше, чем в воскресенье иногда – один-два и я. Но в группе по средам люди и приходили конкретно под эту задачу – устраивать прогулки. Это те люди, кто — либо на удалёнке, либо у кого-то выходной посреди недели. А в воскресенье — нет. Но мы и маленьким составом справляемся.

Волонтеры все очень разные люди из совершенно разных областей: юристы, бухгалтера, айтишники. Но все — люди постарше. Молодёжи, наверное, сложновато в таких учреждениях, тем не менее, есть и молодые ребята, 23-24 года. Получается, они тоже находят какие-то смыслы для себя в таких местах. И ещё, кстати, очень часто приходят те, у кого в семье есть опыт проживания или общения с особым родственником: брат, дядя, ещё кто-то. То есть, они столкнулись со своей личной историей, уже примерно понимают, что это такое, и хотят помогать. Такие волонтеры на другом уровне понимают специфику и гораздо больше знают, нежели человек, который первый раз приходит в социальный дом, и он вообще никогда не сталкивался с этим по жизни, но вот — решил себя попробовать в такой роли.

Вообще, очень важно, с чем человек пришёл в волонтёрство. Если он пришёл закрывать какие-то свои потребности, понять, что кому-то хуже, чем ему, или когда человек ждёт кучу благодарностей, за то, что он соизволил сюда прийти… Ну, собственно, на этом его волонтёрство закончится на втором или на третьем посещении. Это 100%. Максимум, пару месяцев человек проходит, навряд ли больше.

А если человек пришёл, понимая, зачем он это делает, не ожидая благодарностей и похвал, он просто знает, зачем это делает, то такие волонтёры остаются надолго. У меня очень много в группе тех людей, которые пришли с таким взрослым пониманием. Мы же очень часто разговариваем на эту тему, когда собираемся, например, в KFC ближайшем, ещё где-нибудь. Зачем я это делаю, для чего, что это даёт подопечным? И моя задача как координатора объяснить, распутать этот клубок мыслей. Ну и, конечно, не дать человеку выгореть, потому что это происходит быстро, когда у человека какие-то навязанные мотивации. А, к сожалению, такое очень часто случается, когда «батюшка сказал, надо помогать ближнему, я пришёл помогать ближнему». Ну, собственно, навряд ли получится помогать ближнему, потому что помощь, в первую очередь, тебе самому сначала нужна.

Я это еще на собеседовании могу понять. В нашем Движении «Даниловцы» очень удобная система: сначала человек подключается к встрече-знакомству, где ему рассказывают про группы. Потом он заполняет анкету и получает контакт координатора. И некоторые сами прямо сразу пишут: «Так, я записался в вашу группу, всё, я готов идти». А иногда не пишут. Но я сама, когда вижу анкету, пишу либо звоню, разговариваю минут 10, задаю несколько вопросов, которые меня интересуют, и говорю: «Приходи». У меня это очень быстро всё происходит. Я не провожу длительных собеседований. Мне не надо видеть человека, мне четырёх-пяти вопросов хватает для того, чтобы понять, будет человек ходить или не будет.

А дальше человек приходит в первый раз, и я буду рядом с ним все посещение для того, чтобы ему просто не было страшно. Если человек никогда не сталкивался с людьми с особенностями развития, это может иногда напугать, во-первых, масштабами. Во-вторых, ребята там разные, есть и не очень культурные, скажем так, которые не очень умеют общаться. И поэтому я всегда нахожусь рядом с этим человеком, чтобы он мог адаптироваться в незнакомой среде. Я же тоже совершенно незнакомый, на самом деле, человек, и волонтёры незнакомые, и ребята — все незнакомы. И, конечно, в первый момент оцепенение может наступить просто от увиденного.

И я ему все объясняю, рассказываю про какие-то личные особенности наших ребят, но не диагнозы, а особенности поведения: кто любит обниматься, а кто быстро обижается. Человек должен понять, что тут безопасно. Потому что были случаи, когда человек очень сильно реагировал. Помню, одна девушка прямо навзрыд начала рыдать. Мы только подошли к ППП, она увидела наших ребят и зарыдала так, что мне страшно стало. Я её вывела за территорию КПП, пообнимала, поговорила с ней и говорю: «Давайте, я вызову такси и домой». А потом мы с ней созванивались, и я ей проводила практически психологическую сессию, потому что для неё это был удар. Она себе не могла представить, что увидит. И я её очень хорошо понимаю, потому что я так же 12 лет назад пришла в эту сферу.

У меня не было, конечно, такой истерики и слёз, у меня была другая, тихая истерика, потому что я тоже раньше в своей голове это не могла сложить. Поэтому очень важно с такими людьми потом быть на связи какое-то время, чтобы это не перешло в травму. Я потом очень много времени трачу на таких людей, а они, как правило, больше никогда не приходят…

Если вспоминать себя, я шла волонтёром в детский дом-интернат, тогда ещё они назывались ДДИ. И шла королевой. У меня сверкала корона на голове, и я решила, что сейчас спасу мир. Что я, наверное, там вообще одна такая там. Кто туда пойдёт вообще? Вот как раз про сирых и убогих история, когда человек так думает. И я, значит, вся в своей этой короне захожу, и открывают дверь в отделение милосердия. Я не помню, куда делась корона, как делась, что. Я искала стену, и, слава богу, стена была рядом. Я встала к ней, прижалась, и не могла ни назад уже шаг сделать, потому что у меня ноги были ватные, ни вперёд, потому что я была в ужасе. В моей голове никогда не существовало этого мира, и я не знала, что он есть и что этот мир, оказывается, находится тут же рядом в моём мире. А я живу своей обычной жизнью, и не знаю о том, что есть вот такое.

Слава богу, были там совершенно необыкновенные девушки из сестричества Фонда «Милосердие». Они меня тогда очень поддержали тем, что просто меня не трогали. Мол, стой, пока ты стоишь, а дальше будем разбираться. Ну и я потом очень медленно прошла в группу. Но то, что я увидела, меня потрясло тогда до… я даже не могу сказать, до чего. Домой я вернулась еле-еле, но на следующий день точно понимала, что пойду туда опять и буду помогать этим ребятам. Вот, собственно, так началась моя карьера. И я очень хорошо помню те чувства, те переживания, и что у меня в голове крутились тогда. Поэтому я очень хорошо понимаю тех людей, которые приходят, и вдруг им становится плохо от увиденного. Я сразу же вспоминаю себя, своё состояние.

Но здесь тоже очень тонкая грань между «не трогать» и «быть рядом». Вот тогда девчонки сработали отлично. Скорее всего, если бы они меня начали уговаривать или успокаивать, это был бы первый и последний день моего прихода в эту сферу.

Но смутить может не только масштаб, но и поведение подопечных. Они могут нарушать границы, пытаются целоваться и обниматься, когда волонтёр не хочет. Лично мне достаточно легко с этим справляться, потому что у меня есть личные границы, выстроенные очень хорошо. Я, когда начинала в «Даниловцах», то ходила в интернат одна. Это было мужское отделение. Было периодически весело от их поведения, но это два дня только мы веселились, потом уже было всё спокойно и прекрасно. Я свои границы очертила. А человеку, у которого нет своих границ, я навряд ли, наверное, смогу их помочь держать. И наши ребята очень чётко знают, что если Алёна здесь, не надо ничего такого делать. А вот если они понимают, что я где-то там далеко, то будут как раз прощупывать те самые границы и искать точки дозволенного. Докуда же можно, докуда она будет терпеть? Будут и целоваться, и обниматься.

Собственно, мы обнимаемся там все. Но есть какие-то рамки, когда это — приветствие или когда мы прощаемся. И сейчас я просто категорически запретила мужчинам-подопечным обниматься с нашими девушками-волонтёрами, потому что у девушек очень часто нет этих самых личных границ. И бывают всякие ситуации, я, например, их воспринимаю совершенно спокойно. А кто-то очень расстраивается и обижается, но это как раз от непонимания специфики людей с особенностями, их проявления внимания.

И это два правила для подопечных: не ругаться матом, пока мы гуляем, потому что мат там — это обычная лексика, и не трогать девушек. Больше у меня для подопечных правил нет. Для волонтёров они тоже стандартные – не делать без спроса и не выкладывать фотографии. Не расспрашивать ребят о том, как они попали в учреждение, про семью, про заболевания. Я категорически против, чтобы люди задавали такие вопросы. Мы никогда не знаем, какой будет триггер. И это не всегда может быть правдой, а иногда ответ может настолько потрясти, что не каждому это надо знать. Я-то очень много знаю их историй. Но не каждый человек готов это принять. Далеко не каждый.

И есть запрет на подарки. Потому что ни один твой личный подарок не несет в себе никакой ценности ни для кого. Скорее всего, это просто как самоутешение, что ты такой хороший, принёс и подарил. Но у людей в таком огромном учреждении очень много подарков и полное отсутствие ценности вообще всего, поскольку есть полное непонимание денег, непонимание, как это всё покупается и достаётся. Все думают, что это просто ты достал из кармана. Вот было прямо на моих глазах. Человеку подарили телефон, он его уронил, разбил и говорит: «Ну ничего, мне ещё купят». Поэтому у меня в группе табу на подарки. Ребята вроде бы выпрашивают что-то конкретное, прямо хотят это, но у них самих нет ощущения ценности этого предмета. Вот он убрал подарок в карман и забыл про то, что ты его подарил. Но при этом завтра он у тебя попросит примерно то же самое. И с каждой просьбой сумма этого подарка будет возрастать в геометрической прогрессии.

Вместо этого мы лучше соберем деньги с волонтерами и с удовольствием закатим пир горой с чаепитием, с блинами, пирогами и сушёными грибами. Я спец по этим вопросам. По мне лучше вот так всем вместе, дружно. Но! Никаких угощений в виде шоколадок, конфет, бананов и всего прочего на прогулке для людей в отделении милосердия. Там очень много людей с нарушением глотательных функций. Если очень сильно хочется угостить, мы можем передать соцработнику. Но лучше соцработника спросить. Я, например, никогда бы не догадалась, что одному человеку нельзя ни в коем случае давать хлебобулочные изделия, он давится. А там, где я, хлебобулочных изделий всегда много. И хорошо, что мне сказали! Ведь моя задача, в том числе, подопечным не навредить. Так что, это просто вопрос безопасности.

А подарков у нас нет даже на праздники, да. Расскажу про один провальный Новый год. Мы всегда отмечаем праздники на очень широкую ногу, потому что у меня любовь к тому, что надо всех накормить, всех собрать, все должны быть вместе. Это должно быть что-то грандиозное, много всего. Поэтому большие праздники мы отмечаем все. 23 февраля и 8 марта объединяем в один, потому что мы чуть-чуть по финансам не потянем, там маленький разрыв по дням. А Пасху обязательно отмечаем, и в сентябре есть праздничная встреча в честь того, что нас долго не было и наконец мы пришли с волонтерских каникул.

И вот — первый Новый год моего координаторства, когда мы еще дарили подарки. Подопечным не было интересно ничего! Важен был момент получения подарка, и люди его просто брали и уходили, исчезали. Всё, ничего не надо, ни танцев, ни застолья. У меня спрашивали минут 40, пока мы всё готовили и накрывали: «А подарки будут? А подарки будут? А подарки будут? А где? А давайте подарки, а давайте подарки». Там праздник, собственно, и не получился. И на этом я сказала: баста. Ведь потом какие-то вещи были выкинуты в мусорку, я видела. Потому что ты не можешь купить 30 одинаковых подарков, и чтобы они всем понравились.

Зато сейчас у нас праздник, так праздник! У нас почти половина интерната может явиться и в коридоре танцевать и скакать. У нас дискотека с грохотом, с обнимашками, блинами. Так что, не в подарках дело!

—

Хотите тоже стать волонтёром? Заполните простую форму на сайте «Даниловцев», и вам тут же придет ссылка на зум с нашим сотрудником, который все расскажет и покажет.

Станьте волонтером

Поддержите нас

О нас

Кому мы помогаем

Поддержите нас

Станьте волонтером

Публикации

Школа социального волонтерства

Мероприятия и конференции

К чему надо быть готовым волонтёру, который идёт ко взрослым с особенностями развития

Поддержите "Даниловцев"

Быстрое пожертвование по QR коду

Обратная связь