Юлия Гусакова, координатор группы Добровольческого движения “Даниловцы”
в Психоневрологическом интернате №18

Почему-то я помню лица подопечных из ПНИ гораздо яснее, чем лица многих других знакомых. Как Нина трётся носом о мой рукав и усмехается, чуть прищурясь. Как Светик старательно выговаривает слова, не переставая широко улыбаться при этом. И скрытую тихую улыбку Галины из Подольска. И как речь переполняет пожилую Татьяну, теснится в ней, и она с перебоями дыхания говорит – не быстро, не громко, но взволнованно, с внутренним жаром. Всех помню, всех. Они как будто из сна. Докарантинная жизнь кажется сверхреалистичным сном, из тех, что после пробуждения накладывают отпечаток на весь последующий день, а то и на годы. Не знаю, снятся ли вам такие. Мне да.

Будто жизнь перескочила на другую орбиту. Как перескакивает игла на проигрывателе, раздаётся характерный такой звук, и сказка идёт дальше. Вроде она и та же, что была до, однако уже другая, с другого места, другим тоном. Всё стало иначе. Так и жизнь моя. Как же так вышло, что мы оказались словно в другом измерении? Где-то тут, совсем рядом, три корпуса интерната, засыпавший на зиму фонтан, паутина узких дорожек, по которым ходят наши подопечные. Протяни руку – и вот они! Ан нет. Да, да – но нет. И проигрывателей для пластинок уже нет. А в моём детстве ещё были. Маленькую меня водружали на табурет возле нарядной во всю стену «стенки», в одной из многочисленных нишей которой стоял серебристо-чёрно-прозрачный чудо-проигрыватель с квадратными такими клавишами. И я сидела ровно под ним, поскольку к нему пристёгивались гигантские (по сравнению с маленькой мной) чёрные наушники на кучерявом проводе. В наушниках звучала сказка про Али-Бабу и 40 разбойников. И игла перескакивала. Давно уже нет той иглы, и пластинки нет, как и моего детства с пещерами искрящихся сокровищ и несметных богатств. А стенка – линялая, обшарпанная, в отметинах времени, всё стоит у бабушки в квартире, как немое свидетельство того, что всё было, было – да сплыло. И по поводу волонтёрских посещений у меня ровно те же ощущения – они были, да сплыли, как сон.

Я живу, как сквозь молоко, будто по какой-то запасной колее живу. Вместо тудум-тудум по широкому парадному железнодорожному полотну с белоснежной насыпью, зубчатой стеночкой леса и нарядной тесёмкой травы между ними я отчего-то по запасному пути на дрезине продираюсь сквозь заросли травы с улитками и муравьями, мимо сломанных указателей, невзрачных складов и заброшенных пыльных элеваторов. Я скачала 2020 с вирусом, где мне перескачать нормальную версию? Чтобы в ней были, как полагается, и волонтёрские посиделки на фудкорте ТЦ, и визиты к подопечным, и прогулки, и творчество в холле общесоматического отделения, и общие тусы в актовом зале, куда забредали даже проживающие мужчины, и их робкий интерес был таким милым и ценным…

Ну да что там, теперь каждая минута из той жизни кажется милой и ценной. Умом я, разумеется, понимаю, что обратно всё, как было до эпидемии, не перемотается. Конечно, понимаю. Но вот кто-то маленький во мне – может, девочка в больших чёрных наушниках – ровно этого и ждёт. Что я допиликаю на дрезине до той точки, где время запоёт цикадами, зависнет – и двинется вспять, и отмотается обратно – ровно к тому моменту, где игла проигрывателя так глупо соскочила. Игла вернётся на начало марта, и сказка пойдёт другим, верным путём, каким ей и было положено идти.

Я вижу лицо Нины. И как Марина хмурится, а потом кривовато улыбается. И как насупилась Алёнка. Вижу лица всех подопечных. И волонтёрок. И коллег моих. Я полагаю, всерьёз полагаю, как здравый взрослый человек, что мы когда-то вынырнем из этого одинокого, чуть невзаправду, бытия и воссоединимся.

Чтобы “Даниловцы” продолжали помогать в Психоневрологическом интернате №18, нужна ваша помощь! 
Пожертвуйте!